«Радости было!»
Приближается одна из самых важных дат в отечественной истории — День полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. В ее прорыве участвовали тысячи советских солдат, храбрых сынов русской земли, по первому зову откликнувшихся на пронзительный голос Родины. Старший сержант Иван Ксенофонтов (1926-2014), чье имя неразрывно связано с театральным искусством Чувашии, — в числе незабвенных героев. В январе исполнилось 100 лет со дня рождения актера, деятеля культуры и фронтовика, память о котором бессмертна.
«Папа родился в деревне Кильдишево Ядринского уезда в семье трудолюбивого крестьянина Ксенофонта Сидоровича Сидорова, — рассказывает дочь Ивана Ксенофонтовича. — С детства отличался успехами в учебе и уже в 14 лет, окончив педагогическое училище, стал преподавателем математики в средней школе. Война застала его в Саратовской консерватории, где он проходил обучение в чувашской оперной студии». Забегая вперед, отметим, что стать вокалистом ему так и не удалось — многочасовое сидение в окопах, зачастую в дождь и снег, оказало пагубное влияние на голосовые связки, в результате чего от карьеры певца пришлось отказаться.
Зато забрезжил огонек светлого актерского будущего. В студию при Чувашском академическом драматическом театре, где педагогом Ивана Ксенофонтова был маститый режиссер Константин Иванов, его взяли «с руками и ногами», и не зря. Из сотни образов, созданных артистом, можно особенно выделить Семеркина («Шестеро любимых» Алексея Арбузова) и Зорина в спектакле по рассказу Ильи Тукташа «Хур?нл? ?улпа» (Березовый тракт), Геронтьева в пьесе Василия Ржанова «Ял кулли» (Курам на смех) и Морковкина в комедии Николая Айзмана «Алла ал? ?ун? чух» (Рука руку моет). Искреннее восхищение вызывало то, что большой исполнительский талант на редкость удачно сочетался в нем с аналитическим умом и блестящими организаторскими способностями. В разные годы Иван Ксенофонтович был директором Чувашского музыкально-драматического театра и филармонии, ТЮЗа и Русского драмтеатра, получил диплом театроведческого факультета ГИТИСа и занимался переводами, читал сказки на радио и дублировал фильмы на чувашский язык.
«В ноябре 1942 года, прямо со студенческой скамьи, отец попал в артиллерийское училище (60-й запасной артполк, курс разведчиков артиллерийских частей), — продолжает Ирина Ивановна. — Присягу принял 20 мая 1943 года, а вскоре, в ноябре того же года, принял командование расчетом противотанкового орудия 294-го отдельного истребительного противотанкового дивизиона (326-й стрелковой Рославльской Краснознаменной дивизии 2-й ударной армии генерала Ивана Федюнинского). О войне говорить не любил».
Но все же иногда вспоминал. Чаще всего о своих однополчанах, ведь там, где каждый миг опасен и зыбок, ничто не имеет такой ценности, как надежное товарищеское плечо, ободряющее дружеское слово, крепкое рукопожатие по-братски. Вот, кстати, об одном из сослуживцев: «В 3-й батарее нашего дивизиона наводчиком противотанкового орудия «ЗИС-3» был украинец по фамилии Хорунжий. И звали его в шутку, за высокий рост, «полтора Ивана». Уж очень любил он блины — напечет гору, а потом кормит нас. Я и имени-то его не помню, а вот вкус тех блинов запомнил навсегда…»
Помимо прорыва Ленинградской блокады Иван Ксенофонтов участвовал в освобождении Эстонии, Литвы и Польши. «Под Гданьском (польский город-порт, расположенный в самом устье реки Вислы) дня через три после его освобождения от фашистов видим на окраине дымок из крыши дома, — как-то рассказывал он. — Мы сразу догадались — это Хорунжий блины печет. Пришел наш любимый «блинодел», разложил на зарядных ящиках свое блюдо и стал открывать молочный бидон, где вскипятил чай. Вдруг крышку возьми да и выбей горячим паром! Наш «повар» получил сильный ожог лица, его срочно отправили в госпиталь. Мы с нетерпением ждали возвращения друга — понятное дело, кому же блины печь. Но не вернулся он из госпиталя… Прошло больше месяца. А тут переправляли наш дивизион на какой-то остров в Балтийском море. Стоим в очереди на переправу. Мимо нас проходит подразделение пехоты. И вдруг видим: среди них — живой, здоровый наш «полтора Ивана». Радости было! И у нас, и у него!..»