Книгой «Жизнь – сапожок непарный» восхищался Александр Солженицын. А лауреат премии «Русский букер» Ольга Славникова назвала повесть самой великой книгой о любви XX века. Во многом Тамаре Владиславовне помогли выстоять те необыкновенные люди, с которыми ее свела судьба. Но, конечно, в этой хрупкой на вид женщине есть нечто такое, что позволило бы ей поспорить со знаменитым высказыванием Шаламова о том, что лагерный опыт никого не делает сильнее, убивая душу. Пресловутый «женский взгляд» не помешал, а помог ей «навести на резкость», показав детали, которым ужаснется самый закаленный читатель. Пройдя все мыслимые испытания, Тамара Петкевич сохранила и красоту, и веру в жизнь и человечность. Она не стала известной актрисой, но ее имя стало синонимом всепобеждающей женской стойкости.

Недавно у актрисы и театроведа Тамары Петкевич в Санкт-Петербурге побывал журналист Сергей Журавлев, собирающий материалы об артистах театров республики. По просьбе «СЧ» он задал ей несколько вопросов и о времени работы в Чебоксарах.

– Тамара Владиславовна, ваше детство прошло в Петербурге. Каким вы его запомнили?

– Во время моего детства Петербург носил имя Петроград. Я помню город пустым после гражданской войны и массовой эмиграции. Можно было выйти на балкон и сосчитать по пальцам людей, которые ходят по улице. Город оживал постепенно, начинали работать фабрики. Квартиры начали уплотняться, становиться коммунальными. И представление о том, как воспитывают детей, плохо соотносилось с тем, что происходит вокруг. Люди просто пристраивались, как-то хотели разместиться в этом времени и не знали как. Поэтому семейное воспитание носило достаточно причудливый характер. Меня, например, родители отдали в так называемую французскую группу, которую вела жена генерала Баланина. Там обучали французскому языку, реверансам, приличному поведению, разыгрывались разные сценки, делались шляпы из папье-маше. Школа тоже была необычная, довольно сумбурная. Были еще старые преподавательские кадры и в то же время комсомольские вожаки, которые ходили по школе. В этой сумятице прошло детство. Оно закончилось, когда в 37 году арестовали отца. И мы, три сестры, остались с мамой. Я пошла работать в артель, где расписывали косынки. Это спасло.

– Вас арестовали, когда вы были студенткой.

– Да, я поступила в институт, но после ареста отца все круто изменилось. Я вышла замуж. Потом я почти на 10 лет попала в лагеря по 58 статье. Из меня выбивали признания, что я кого-то агитировала против советской власти. В 56 году была реабилитация.

– Как получилось, что вы стали играть в лагерном театре?

– Актрисой я стала в лагере. Конечно, это звучит странно. Но в лагерях сидело множество профессионалов от искусства. Были музыкальные режиссеры, драматические, те, кто мог на себя взять организацию театра. У нас было много балетных актеров. Музыканты. В лагере не было труппы в строгом смысле этого слова. Но был лагерный театр, который наезжал по всем колониям. И когда он приехал в колонию, где находилась я, меня представили как актрису. А дело было вот в чем. Однажды меня попросили выступить на одном из вечеров. Это было уже во время войны. Мне дали газету, где был напечатан рассказ Елены Кононенко «Жена». О том, как мужчина, получивший страшное ранение, пишет жене о том, что он – обрубок. Это было темой больной, актуальной. Насколько человек готов принять инвалида. Вот этот рассказ меня и попросили прочитать. И вот этот прием моего чтения рассказа, затихший зал был тем моментом, который меня удивил. И все ко мне начали относиться иначе. Политотдел прислал наряд, меня увезли в этот театр. И я начала играть. Во всяком случае, когда я в 1950 году вышла из лагеря, меня на следующий же день взяли в Сыктывкарский драматический театр. И трудовую книжку я уже получила как актриса. Поработала я и в Шадринском театре. В родной город я не имела права возвращаться. И был город Чебоксары.

– А как вы туда попали?

– В те времена в Москве существовала театральная биржа. Артисты ездили туда в поисках работы, а руководители театров – в поисках артистов. Мне было трудно идти даже туда. Потому что не было ни рекомендаций, ни фотографий в ролях. Да и напоминать, что я вышла из лагеря, было опасно. На биржу меня привели друзья. И здесь ко мне подошли двое, в том числе и главный режиссер Русской драмы из Чебоксар Токмаков. Я их заинтересовала. Я прекрасно понимала, как реагируют власти на мою биографию. И сказала, что поеду при условии, если директору театра расскажут о ней заранее. Если он не будет против, я собираю чемодан. Чебоксарцы ответили, что все в порядке, можно ехать.

– И как же вас встретили?

– Когда мы с мужем приехали в Чебоксары, нас поселили прямо в театре. И тут же признались, что не сказали директору ничего. Я была просто в отчаянии. Денег на обратную дорогу у меня не было. Я вошла в кабинет директора. Это был незабываемый момент на всю жизнь. Там сидел директор, Николай Алексеевич Элле. В белой рубашке апаш, встал, такой приветливый, светлый. Говорит: «Как я рад познакомиться с вами, много слышал о вас». А я в ужасе оттого, что сейчас все это оборвется. И рассказываю про 58 статью. Это был 1953 год, надо это понять. И тут я услышала совершенно неправдоподобный текст. Он спросил: «А тех, кто вас сажал, еще не посадили?» И вот с этого момента я поняла, что этого человека никогда не забуду. Никогда. Я была тогда зачислена в штат. И проработала в Чебоксарах два года. И не уехала бы оттуда, если бы было жилье. Это была единственная причина, по которой мне пришлось уехать. Потому что такого нежного, спокойного, творческого по отношению театра, как в Чебоксарах, я больше не встречала.

– Это была токмаковская гвардия.

– Да. И должна сказать, что те актеры, кто получил квартиры, работали там много лет и даже всю жизнь. И Александр Александрович Дуняк, прекрасный актер, герой по амплуа. Козоровицкий, Григорова, Гудкова, Каширская. Эти люди там остались. О театре в Чебоксарах, о труппе, о режиссере храню с тех пор самые светлые воспоминания. Много замечательных людей встретила я там. Помню, например, поэта Степана Шавлы, драматурга Терентьева. Встречались мы с ним даже в санатории «Актер» в Сочи. Очень живой, жизнерадостный, подвижный человек, откликающийся на все проявления жизни.

– Какие роли вы там играли?

– Первой ролью была Галя в пьесе Минко «Не называя фамилии». Это была сатирическая комедия про партийных боссов, что было в те годы пробным камнем. Потом был молодежный спектакль «Свадебное путешествие». Играла я в «Женитьбе Белугина» Островского и «Опасном спутнике» Салынского. Я была очень плотно занята. Там всегда все так умело распределялось, все были много заняты. Наверное, поэтому не было дрязг. Когда я приехала из Москвы, как раз вернулся из ГИТИСа чувашский курс. Республика радовалась. Это было такое серьезное театральное пополнение. Все молодые, талантливые, яркие. И мы ходили смотреть их спектакли. Удивительно нежно относились друг к другу. Я не помню никаких конфликтов, несмотря на то, что работали в одном театре и делили сцену.

– А после Чебоксар?

– Меня приняли в один из театров Молдавии. Я проработала там пять лет. А потом вернулась в Ленинград. В 40 лет я окончила театральный институт. Работала театральным критиком.

– А когда вы решили, что напишете о своей жизни?

– Вы знаете, даже сегодня можно услышать, что всего того, что пережили тысячи и тысячи людей, не было. Ведь все это трагическое прошлое сейчас мало освещается. А это составляет очень серьезный пласт нашей истории. Если говорить об идее книги, то ее как таковой нет. Просто когда нас в Средней Азии забрали этапом, когда мне дали лишь веревочные тапочки и они стерлись, когда мы шли по пескам и камням с уже ободранными ногами, я дала себе клятву когда-нибудь об этом рассказать. И если бы был один человек, который бы захотел это услышать, рассказала бы одному человеку. Села спонтанно, написала. Когда мне было уже 80 лет. Многие люди откликнулись. То есть это была форма какого-то диалога с людьми, которые помогали выжить. Такой диалог идет со знакомыми и совсем незнакомыми до сих пор.

– Вы что-нибудь хотели бы передать в Чебоксары тем, кто вас помнит?

– Да, конечно. Дуняку Александру Александровичу, которого я всегда помню, умного и красивого, безупречно честного и чистого человека. С удовольствием посмотрела книгу «Художники Чувашии», где есть статья про его дочь. О ней ходят легенды, как она его бережет. Я счастлива, что у него такая дочка. Дай ему бог здоровья, а ей здоровья и творческого успеха. И чтоб ей было тепло на сердце.

И очень хотелось бы передать привет Бургуловым. Евгений Бургулов был превосходный художник. У него замечательная жена. Тонечка. Помню, как она всех разыграла, пригласила на Новый год. Мы пришли, стол пустой, только хлеб и селедка. Она была огорчена, извинялась, что ничего не успела достать. А тогда к Новому году что-нибудь такое вкусненькое можно было только достать. Мы все бросились утешать, ничего-ничего. А потом она открыла занавесочку. А на кухне было всего наготовлено! Столько блюд. Было очень весело. Как-то все было на таком душевном порыве, не обманном, настоящем. Когда можно было сидеть и понимать, что ты находишься среди своих людей. По доверчивости к жизни, к миру. Я очень благодарна, что сейчас познакомилась с их дочерью. Она тоже замечательный художник. Одним словом, Чебоксары всегда в памяти, в душе.

Подготовила Р. Кириллова.