— Сергей, как известно, художник в человеке просыпается в детстве. Ты решил докопаться — с какого момента он к тому же понимает, что это и его призвание. Более того, заставил их самих написать об этом.

— Я не заставлял. Я просто просил. Но просил настойчиво.

— Люди пугались, что надо биографию писать, как в парткоме?

— А я просто поступал. Говорю, я не искусствовед. Я не собираюсь подавать ваше творчество с этой точки зрения. Мне нужна откровенная биография. Дело в том, что я же не могу выдумать биографию. И они садятся и пишут.

— В результате художники вспомнили множество деталей. По сути, это уже были мемуары, наша история.

— Это тоже было моим условием — написать то, о чем они еще мало кому рассказывали. И они вспомнили определяющие моменты, некоторые из которых поразительны. Вот Георгий Алексеев в голодное время рисует однокласснику три репродукции к «Дон Кихоту» за кусочек колбасы с хлебом. Клементий Владимиров в послевоенные годы, когда не было ни чернил, ни бумаги, делает тушь из печной сажи, рисует на страницах старых книг. Ольга Дуняк и Николай Карачарсков разрисовывают стенки русской печки. Николай Овчинников первый раз писал прямо по домотканому холсту, не ведая о грунтовке. Элли Юрьев в детстве болел пневмонией и не давал печалиться друзьям по несчастью, устраивая показы самодельных мультфильмов. Эти люди рано поняли, что искусство — спасает.

— Когда ты решил делать такую книгу?

— Наверное, в 1986 году, когда я работал на договоре в «Молодом коммунисте». Это был первый опыт создания «Нашего вернисажа». Потом появился детский журнал «Тетте» (Игрушка). Первая публикация была об Элли Михайловиче. Это была очень краткая биография. Для самых маленьких. А потом я зашел в библиотеку, мне и говорят: вот вы написали в «Тетте», но это очень мало. Надо бы побольше. И именно биографии. Я подумал-подумал и пошел к Николаю Овчинникову. Ему уже тогда было 80 лет. Я решил начать с патриархов. Когда я начинал, были живы и Орест Филиппов, и Розалия Ермолаева. И вот я объясняю идею книги и говорю: «Напишите биографию». Он удивился: «Я? Писать?!»

— А говорили, мы тебе расскажем, а ты напишешь?

— Было такое. Но это была бы уже не эта книга. Дело еще вот в чем. Меня один из художников, не буду называть фамилию, обвинил в плагиате. Не читая, не видя. «Ты у Ургалкиной все «содрал». Есть такой справочник «Художники Чувашии». Я очень расстроился. Я-то знаю, что это не так. Но расстроился. Но этим самым он мне лишний раз отшлифовал идею книги. Решил на форзац поставить строки из биографии, написанные самими художниками. У меня же все биографии хранятся. На всех написано: «специально по просьбе Сергея Журавлева». На всякий пожарный.

— А для нейтральности ты решил поставить всех по алфавиту.

— Да, мне говорили, так не делается. Народный же выше, чем заслуженный. Я понимаю, но я по алфавиту иду. Форма такая. А награды и звания у меня в аннотации в конце книги, так что все в порядке.

— Но сам процесс работы над книгой был долгим?

— Шесть лет. Время ушло и на просьбы написания биографий, и на перевод. Книга-то на двух языках. С переводом многие мне помогали. Художники не все верили, что будет серьезная книга.

— Но тот, кто дал тебе деньги на издание, все же поверил?

— Я очень благодарен этому человеку. Когда книга была сверстана, я не мог найти никого, чтобы ее издать. Долго ходил, спрашивал. Все говорили: да, замечательно, надо выпустить. Но дело не шло. Вот один товарищ рискнул. Дал деньги без процентов. Он не пожалел.

— А были такие вопросы, почему ты выбрал тех, а не этих? Это всегда очень щепетильный вопрос, кто в какие сборники вошел.

— Конечно. Я и тут просто поступил. Во-первых, мне была важна уходящая натура. А с современниками я договаривался о написании биографий буквально на вернисажах. Выставки же проводятся под юбилеи. По круглым датам. Майя Карачарскова меня сразу «раскусила», посмотрев книгу. Сказала: по выставкам прошелся.

— В книге всего два десятка художников.

— В последний официальный справочник, по-моему, вошло 135. А у меня да, лишь 21. Так что продолжение следует.

Станислав Алатов, Розалия Ермолаева, Евгений Бургулов, Василий Гурин. Все материалы о них у меня уже есть. Сверстаны страницы о Николае Николаеве, Иване Дмитриеве, Оресте Филиппове.

— А вспомнить про тех, кого уже нет с нами, тебе родственники помогают?

— По Миттову, например, мне очень помогла его вдова Олимпиада Таллерова. Она тогда уже не вставала, мы по телефону с ней беседовали. Потому что когда писал, смотрю, у меня суховато получается. Не хватает биографии Анатолия Ивановича. Что делать? Я поехал в деревню Тобурданово, к родному брату художника. Мы с ним переговорили, и 10 строк, которых мне так не хватало, текст спасли. Они о том, что художнику в последние годы жизни было буквально не на чем работать. У него была очень плохая бумага. Когда я переснимал работу «Сеятель», на одной стороне был начатый натюрморт, на другой знаменитая картина. С Иваном Дмитриевым мне помог писатель Василий Сидоров. Он достал все свои архивные документы, все, что сам писал со слов Дмитриева.

— Но ты сейчас и по артистам книгу решил делать.

— А с актерами такая история. В одном деле мне очень помог бывший директор Русской драмы Владимир Сергеев. Посмотрел книгу о художниках, звонит мне: «Моя супруга Алевтина Зинкина начала писать биографию». «Так это же замечательно!» — ответил я. Ольга Дуняк, дочь старейшего артиста Русской драмы Александра Дуняка, тоже сейчас ищет документы в архивах про его брата, который был музыкантом.

— У нас, конечно, целина в этом смысле.

— Не вспахана, не перепахана.

— Хочется поздравить тебя с выходом такой нужной книги и пожелать успехов в создании других.

— Спасибо. То, что эта книга нужна, я убеждался не раз. И это очень греет. Недавно останавливает меня вахтер в Доме печати и просит назвать по пять маститых местных артистов, художников, писателей, спортсменов. В школе есть предмет «Культура родного края», а литературы по этой тематике, где было бы все собрано, нет. Дочке вахтера я про выдающихся людей рассказал. Она пятерку получила. Понял, что я на правильном пути. Не должно у нас быть Иванов, не помнящих родства.