— Петр Степанович, как вы попадаете в столь престижные залы, как московская «Ходынка» и галерея университета города Реймса?

— Выставки организуют мои друзья. Профессор Михаил Яковлев, который курировал мою выставку в Москве, мой сокурсник, мы с ним учились на худграфе. Он окончил суриковский институт, работал у Глазунова. Кстати, его дед был первым председателем Совнаркома Чувашии. Всюду, где я открывал выставки, мне их делал именно он, в Волгограде, Самаре и Саратове. В Реймсе сейчас живет еще один друг, Марселен Гийемен, начинавший большое культурное движение под названием Ассоциация «Труа-Чебоксары». Он звал меня во Францию уже лет десять.

— Что вы показывали в Реймсе?

— Это была однодневная ознакомительная выставка, всего 15 небольших работ, после которой в университете решили попробовать организовать выставку побольше.

— В Реймском университете работают и учатся большие знатоки и любители искусств?

— На Западе в этом смысле все несколько по-другому. В силу сложившихся традиций и воспитания там умеют отличать произведения от поделок. Независимо от того, скульптура это, живопись или музыка. Я гостил в десяти семьях в Париже и в Труа. У всех обязательно есть альбомы художников, скульптуры. Это обычные семьи, люди, не имеющие отношения к профессиональному искусству. Например, один из гостеприимных хозяев был летчиком, а его жена преподавателем в колледже. Так у них не дом, а музей. С африканскими, индейскими, японскими, чувашскими произведениями искусства. Причем они не только собирают, а изучают культуру по этим работам.

— Что их больше всего интересует?

— Традиции их интересуют. У нас же много традиций, которые мы сами иногда забываем или уже забыли. Я, например, рассказывал им, как меня провожали в армию. Как мы целую неделю с друзьями на красиво украшенной повозке объезжали родных. Там были и коленопреклонения, и троекратные обходы вокруг стола, и определенные к этому случаю песни с плясками. Что интересно, в последний день я выхожу из дома и иду до околицы, сестренка идет за мной и считает шаги. У околицы мне дают стакан, я выпиваю и кидаю его через голову. А народу много. И стакан попадает в бетонный столб и разбивается. И повисает такая тишина.

— Проводы как на войну. И служба была трудная?

— Я служил на подводном флоте, и, несмотря на разбитый стакан, очень успешно. Сначала в «учебке» все время рисовал, делал парусники, даже подводную лодку из эбонита соорудил. Но это не помешало мне хорошо изучить устройство субмарины. Когда уже на лодку попал, командир подразделения мне говорит: «Забудь о рисовании с сегодняшнего дня». Конечно, на подводной лодке надо техникой заниматься, а не отвлекаться на постороннее, там это вопрос жизни. И не только твоей. Так что замполиту я сказал, что рисовать не умею. В этом ограниченном пространстве надо было научиться чувствовать любой механизм, клапан. Находить его даже в темноте.

— В семье ваших родителей 11 детей, в деревне жизнь была трудной. Откуда вдруг тяга к искусству?

— Не вдруг. Я — седьмой в семье. Скульптором стал и мой младший брат. Дело в том, что у отца была целая итальянская галерея в открытках. Рафаэль, Боттичелли, Тициан. Он был председателем колхоза, овощеводом и все время коллекционировал образцы высокой живописи. Из «Огонька» вырезал репродукции. Он очень любил искусство. И книг у нас всегда было много. Так что это не случайно. Сам я очень хорошо рисовал в детстве. Даже вышивал.

— А потом вас заметили и в Москве?

— Мне просто сильно везет. Не знаю, почему. Может быть, потому, что я люблю весь окружающий мир. Повезло, что поступил учиться и выучился, ведь мама-папа мне не могли помогать. Закончил — сумел устроиться в худфонд. С 1975 года я плотно работал со скульпторами худфонда, занимался сваркой и лепкой. На первом курсе худграфа ко мне подошел Юрий Ксенофонтов и говорит, если есть у тебя желание, я тебя научу форму снимать. С гипсом работать. Так я и начал ходить туда, со всеми подружился. Потом в правление СХ пришло письмо, попросили прислать скульптора на творческую дачу в Переславль-Залесский. Отправили меня, хотя я еще мало что умел. А туда приехали питерцы и москвичи очень сильные, сейчас они все академики. Тем не менее Юлия Устинова, которая вела группу, сразу все поняла, накидала мне книг Микеланджело, да Винчи, Генри Мура. Одним словом, мозги вправили.

— А что больше всего во Франции понравилось, в стране, «перенаселенной» скульптурами и прочими искусствами?

— Люди понравились. Очень открытые. Мы были в одной деревне у фермера, за него замуж вышла удмуртка, наша соотечественница. Тоже полон дом картин. Они живут в деревне, как в городе, в смысле благ цивилизации, только в своих прекрасных домах и близко к природе. А на полях работают разные комбайны. У них высокотехнологичное сельхозпроизводство. Большой достаток. Нас угощали по-королевски. В том числе и французским яблочным самогоном. На прощание хозяйка вручила мне бутылку этого напитка 2001 года. Я его потом повез тестю. А французское шампанское подарил дяде в деревне на юбилей.

— Может быть, художнику тоже надо жить в деревне?

— Может быть. Многие скульпторы живут вдали от городской суеты. Но лично я хочу еще получить много информации, а много информации можно получить только в мегаполисе.

— Говорят, что в Москве уже перебор со скульптурами, а у нас ее пока явно не хватает.

— Да, мы пока слабоваты в этом плане. У нас не то что не хватает скульптуры. Можно сказать, что ее практически нет. Что касается малых форм — это вообще целина.

— От кого и чего это зависит?

— Главное, что на скульптуру у нас не хватает средств. Это дорогое дело. Но ситуация зависит и от городских властей. От их желания эту ситуацию менять. Два года назад Николай Федоров поднимал такую тему. Нет скульптур, почему бы, мол, не поставить, например, «Нарспи с Сетнером». Я к тому времени много делал проектов. И на вручение звания взял папку с эскизами. Когда Николай Васильевич поздравил меня, я ему — встречный жест. «Вы много работаете, — говорю, — я тоже стараюсь равняться. Принес проекты, если найдете свободное время, посмотрите». И оставил папку. Он, видимо, рассмотрел. Потому что меня пригласили в управление архитектуры. Но дальше «надо, надо» пока так и не пошло.