В конце 30-х годов я оставил начальную школу, в которой после окончания Порецкого педтехникума проработал учителем один год, и отправился в Чебоксары — поступать в пединститут. Поселившись в деревушке, расположенной недалеко от города, 1 сентября являюсь на лекции в институт (на исторический факультет) на правах вольного слушателя (я опоздал на вступительные экзамены). Звонок на лекцию — мы все замерли в ожидании преподавателя. В аудиторию вошел доцент Андреев — человек средних лет, с небольшой бородкой, — опираясь рукой на палочку (он прихрамывал). Мы все встали. Поздоровавшись, преподаватель поздравил нас с поступлением, пожелал успехов. “Учиться в институте — дело непростое, но почетное. Вы правильно сделали, избрав единственно верный для молодежи путь — учебу. Будьте же преданны науке и любимой педагогической профессии!” После такого напутствия Андреев прочитал первую вводную лекцию по истории СССР. Прирожденный оратор, подлинный мастер слова, он пленил всех нас глубиной содержания лекции и необычайно яркой, эмоциональной речью.

С интересом мы прослушали лекторов по истории древнего мира и психологии. Каждый из преподавателей был яркой индивидуальностью. Уже после первых занятий я почувствовал, что оказался в храме науки, который ни при каких обстоятельствах не покину. В течение двух месяцев я добросовестно выполнял все обязанности студента, сводившиеся к одному: хорошо учиться.

И вот случилось! Ни к кому не обращаясь за помощью, по ходатайству преподавателей и старосты группы Никандрова я сдал вступительные экзамены и 1 ноября 1938 г. стал полноправным студентом. Наконец-то сбылась моя мечта — я чувствовал себя на седьмом небе!

Насыщенный учебный процесс. Научно-студенческие кружки, спортивные состязания — все нас безгранично увлекало, облагораживало, возвышало. Зимой 1938 г. комитет комсомола организовал школу современного (западного) танца. Юноши и девушки из чувашского захолустья в выходные дни с удивительным увлечением осваивали вальс, фокстрот, танго, румбу.

Студенческий народ обогащался знаниями, возвышался духовно, гордился настоящим, верил в будущее. Вот один из ежедневно повторявшихся эпизодов. Раздается звонок на перерыв, и из всех аудиторий студенты выходят на “прогулку” по широкому и очень длинному коридору. Это была обыденная, но впечатляющая картина: молодые, красивые, аккуратно одетые люди, жизнерадостные и одухотворенные лица, на которых читалось: “Мы — самое счастливое племя на земле!” За полстолетия работы в вузах страны я нигде не встречал столь чарующей студенческой обстановки, как в Чувашском пединституте.

Но неожиданно нагрянула большая беда. Как и во всей стране, общественно-политическая жизнь в Чувашии была омрачена черными годами массовых репрессий. Осенью 1938 г. в Чебоксарах объявилась О. Мишакова из ЦК ВЛКСМ, отличившаяся “разоблачением” А. Косарева. Эта невежественная и истеричная интриганка надрывно каркала на каждом собрании: “Вы — неучи! Вы своей политической беспечностью попустительствуете врагам народа, вместо того чтобы их с корнем выкорчевывать!” В какой бы коллектив эта хищная птица ни залетала, всюду, не моргнув глазом, цинично вопрошала: “Вы думаете, что среди вас нет врагов народа?” Результаты “выкорчевывания” сказались незамедлительно. Печальная участь постигла нескольких руководящих работников республики.

В ноябре 1938 г. в связи с приездом в Чебоксары зловещей “комиссии” состоялось бурное общеинститутское собрание, посвященное “разоблачению врагов народа и буржуазных националистов”. Мы, превокурсники, пришли на собрание задолго до его начала, чтобы занять безопасное место — в последнем ряду, и с напряженным вниманием ожидали открытия политического мордобоя.

Нам трудно было уловить всю подоплеку происходившего, понять, из-за чего разгорелся сыр-бор. Но всем было ясно — коллектив преподавателей раскололся на две половины. Когда одна из них нападала на другую, обвиняя ее во всех смертных грехах, та стойко оборонялась, давая отпор “зарвавшемуся агрессору”. Словом, нашла коса на камень — так можно было охарактеризовать сложившуюся в институте обстановку.

В острую полемику, напоминавшую словесный кулачный бой, были вовлечены и отдельные студенты-старшекурсники. Запомнилось выступление студента Михайлова, который сплеча громил преподавателя психологии Янкелевича за якобы недопустимо высокую требовательность к знаниям студентов, расценивая это как “зажим национальных кадров”. Позже высококвалифицированный преподаватель вынужден был переехать на новое место работы — в Ульяновск.

О других политических последствиях изуверской кампании по “искоренению врагов народа” в институте я знаю не так много, поскольку по окончании учебного года (из-за болезни) переехал в Казань. Здесь получил письмо от своего сокурсника с печальным сообщением, что два студента-отличника, фамилии которых, к сожалению, не запомнил, были упрятаны за тюремную решетку как “враги народа”. А ведь на первом курсе истфака обучалось всего около 25 человек.

Студенты в ту мрачную и трагическую пору не считали себя желторотыми птенцами. Они не сомневались в том, что массовые репрессии — важная “профилактическая” мера, ограждающая народ и государство от опасных происков всякого рода вредителей и диверсантов. Подтверждение тому — публиковавшиеся в печати многочисленные “признания” на “открытых процессах” о замышляемых или уже осуществленных ими тяжких преступлениях. Парадоксально, но факт: оглушенные лживой информацией о “подрывной” деятельности “врагов народа”, воспринимавшейся нами за бесспорную истину, мы не теряли своего патриотического настроя. Таков был трагизм того времени.